Украинская литература, выйдя за пределы сугубо крестьянского быта, появилась перед весьма непростым заданием: как описывать по-украински жизнь слоев, что в массе своей являются иноязычными? Подобные дискуссии продолжались от времен “Туч” Нечуя-левицкого и драматургии Леси Украинки. Большинство украинских советских писателей (после Винниченко и Волнового, которые охотно прибегали к откровенным руссизмам для предоставления рассказу максимальной достоверности) предпочитали хотя бы в своих произведениях лелеять “искренний украинский язык”, почти всегда загрожену относительно самого своего существования, и потому вводили суржик разве как характеристику малосимпатичных героев (по мнению спадает безымянный Єльчин-залицяльник из Гончаревого “Собору” с его незапамятным “сичас служит какось непривично”). Лишь немногим из настоящих писателей, да еще и во времена относительной “оттепели”, хватало отваги иронизировать над самими собой относительно собственного “чрезвычайно далекого от народа” языка. А назагал украиноязычный сектор “украинской советской культуры” и масс-медиа пользовался почти
исключительно дистиллированным, псевдоромантичным и котурновой языком “театра им. Франка”, – впрочем, отличающейся от реальной языковой ситуации за кулисами того же театра.
Официально санкционированной щелью для суржика оставался юмор – от “Вишневых улыбок” к диалогам Тарапуньки-штепселя и юморесок Павла Глазового. Здесь его заданием было не зацепить, упаси господи, тему русификации, – а сделать обыгранные сюжеты ближе и более смешными для непритязательной массовой публики. Этот прием действовал безотказно – и Вишня, и позже Тарапунька из Глазовим стали настоящими “культовыми” фигурами для массового украинского потребителя текстов и зрелищ. И вряд ли следует их за это хаять, – хотя бы в этом узком секторе литература и искусство оставались зеркалом реальной языковой действительности.
Впрочем, среди украиноязычной городской интеллигенции, все более многочисленной в течение последнего времени, возникла и другая функция суржика. Как проницательно заметил Ю. Шорох-Шевелев, “в обстоятельствах двуязычности украинского большого города украинская интеллигенция, говоря по-украински, охотно прибегает к руссизмам как эмоционально окрашенных жаргонизмив. Явление противоположно крестьянскому суржиковые. Там установка руссизмов – поднести стиль, здесь снизить”. На потвердження этого тезиса приведем еще одну цитату из роману Оксаны Забужко “Полевые исследования из украинского секса” (пересыпанного английскими, польскими, русскими и “блатными” включениями): “набиваются, натрушиваются, как пух в ноздре, напохватни чуженецки словце и обороты. – и должен – или постоянно осуществлять в уме розчисний синхронный перевод, который звучит вынужденно и ненатурально, – или же приноровлятися, как все мы, самим голосом заключать иноязычные слова в кавычки, класть на них такой себе блазнювато- иронический прижим как на забуцім-цитату (например. “Ты себя что “победительницей” чувствуешь?”)”.